Мастер. Творческий портрет Николая Бородина

Мастером он был всегда, и когда мальчишкой, с белым отложным воротником и пионерским галстуком, ходил в студию Дворца пионеров, и позже, в студенчестве, я уже не говорю о самостоятельной творческой работе. Наверное, ему на роду было написано - быть мастером.

У него в мастерской, над диваном, среди множества репродукций, в основном «огоньковских», висела знаменитая «Похороны графа Оргаса» Эль Греко. Чаще, правда, печатали не всю картину, а ее фрагмент, с прекрасным, вдохновенным лицом молодого человека. Сейчас, [1] после того, как не стало Николая, мне кажется, что и его лик, с темными, жесткими, слегка вьющимися волосами, с темно-коричневыми пытливыми глазами, с редкой черной бородкой и тонкой изящной полоской усов, на испанский манер, на загорелом лице, мог бы быть изображен на полотне и обязательно обрамленный снизу белым жабо, как и у большинства изображенных на картине...

Мы познакомились тридцать пять лет назад, осенью, в спортивном зале института [2], где около штанги крутились два невысоких юноши. Я еще пошутил в духе тех лет: «Не трогайте штангу, пупки развяжутся». Один из них оказался знакомым, звали его Левой Фадеевым, за несколько лет до этого мы с ним занимались стрельбой в старом тире танковой школы на Пионерской улице [3], он завелся и, кивнув головой на своего товарища, сказал, что тот сейчас и меня поднимет. Так мы познакомились с Николаем Бородиным, Колей, как его тогда все называли.

После знакомства выяснилось, что мы с ним жили недалеко друг от друга: он за трамвайным кольцом, на «Монастырке», так называли тогда этот район вокруг разрушенного мужского Успенского монастыря, а я на Больничной, но ребят называли полесскими, по Полесской площади и улице [4]. И он, и я выросли на городских окраинах, и неизвестно, как бы сложились наши судьбы, но его от улицы оторвала студия Дворца пионеров, в которой он несколько лет занимался у В.Н. Воропаева [5], а меня – стадион, и, когда я сейчас смотрю на некоторых своих сверстников, то мне кажется, что и я мог бы жить так, как живут они.

Среди нас есть люди, которые сделали себя сами, т.е. много работали и достигли каких-то успехов, постепенно набив руку, поставив глаз. Николай имел глаз от природы-матушки, которого не было ни у кого из нас, хотя, конечно, он намного раньше начал заниматься, да и отец у него был художником-любителем и имел него достаточное влияние. В институте Коля пользовался огромным авторитетом и его часто приглашали посмотреть рисунок [6]. Подходил, смотрел очень быстро, пытливо и внимательно, всегда стараясь рукой как бы отсечь что-то ненужное. Его первым из выпускников оставили преподавать на худграфе, о чем многие из нас тогда мечтали.

Невысокого роста, он был прекрасно сложен, занимался гимнастикой, и я хорошо помню, что зимними вечерами его часто можно было встретить в институтском спортзале: в белой гимнастической форме, в рейтузах в обтяжку, загорелого, легкого и изящного, с хорошо проработанными мышцами торса, но не закачанного. Фигура его была пропорциональной и гармоничной. Конечно, лепить Геракла с него было нельзя, а вот библейского юношу Давида вполне возможно.

Среди выпускников его фамилия называлась одной из первых, когда речь заходила о талантливости. Он был воспитан в духе русской реалистической школы, его кумирами были Репин, Полене Суриков, Левитан, но главным, мне кажется, был для него Серов. Я говорю «кумиром» больше по привычке, потому что Николай никому не подражал. Он был глубоко самостоятелен – будь то портрет, пейзаж или натюрморт, хотя, по-моему, он родился портретистом, потому что имел от природы великолепный глаз да еще и прекрасные знания анатомии головы, ее конструктивных и мимических особенностей [7]. Это позволяло ему добиваться высокого уровня портретного сходства.

Карьера его, как художника, складывалась вполне успешно: раннее участие в областных и зональных выставках, причем как с живописными, так и с графическими произведениями. Он умел сочетать и масло, и офорт, добиваясь высокой степени мастерства. В тридцать четыре года – член Союза художников СССР, для тех лет – большое достижение. Постоянное участие в республиканских и всесоюзных выставках. Иллюстрации с его работ печатались журналах и каталогах.

В конце 60-х Николай и его будущая жена Галя часто приходи к нам в наш старый деревянный дом на Садово-Пушкарной, замерзшие, очень похожие друг на друга, оба темноволосые, кареглазые почти одинакового роста. Находившись по вечерним улицам, они 

приходили попить горячего чая, погреться у раскаленной печки, поговорить. Я хорошо помню их свадьбу в погожий летний день. Николай жил тогда на улице 8-го марта, там, где теперь 2-я поликлиника, в полутораэтажном доме. Сначала сидели в комнате, потом перешли в садик. Все время буянил сосед из подвального помещения, расположенного под квартирой Бородиных, – ему не понравилась борода одного из нас, и он «заводился«, и его долго уговаривали, потом просто налили лишнюю рюмку водки и он успокоился [8]. На той далекой свадьбе сидели теперь уже несоединимые люди – иных уж нет, а некоторых никаким застольем не заманишь, не сведешь за один стол. В последнее время кроме личных обид, добавились еще и политические разногласия. Сидели наши мэтры – преподаватели с женами (тогда еще студенты и уже бывшие студенты, приглашали любимых преподавателей на свадьбы, и они приходили, не знаю, сохранилась ли эта традиция до сих пор). Тем теплым вечером спорили об искусстве, пели песни и, особенно, «Русское поле», бывшее тогда очень популярным. Сейчас я вспоминаю об этом, как о чем-то очень хорошем и радостном...[9].

В его натюрмортах предметы отобраны очень тщательно. Практически не встретишь ярких пятен. Все очень строго выверено, будь то старый медный кувшин [10], развернутое действие пейзажа за окном, открытая книга на переднем плане, на развороте которой знаменитая картина П. Брейгеля «Охотники на снегу«. Я бы назвал ее шедевром пейзажного жанра. Картина эта, увиденная мною впервые много лет назад (в репродукции, конечно), поразила меня, и я долго не мог понять, откуда у меня это ощущение виденного раньше. И только много лет спустя до меня дошло, что и мы, мальчишки, вот так суровыми зимними днями, по воскресеньям или на каникулах, ездили на лыжах кататься в Некрасовку – очень красивое и живописное место километрах в пяти от города. Когда мы знакомой лыжней приходили туда, то нам открывался длинный пологий спуск [11], местами заросший деревьями, между которыми мы крутили слалом, с частыми кустами шиповника внизу; и если мы не успевали заложить вираж, то врезались в эти заросли, успев лишь прикрыть лицо руками, оставляя на колючках клочья ваты из наших фуфаек. А там дальше, на взгорке, за рядами раскидистых суковатых яблонь лежал Некрасовский детский дом, и ребята из этого детдома [12] в старших классах учились в 19-й школе на «Монастырке» вместе с Николаем; и когда мы с ним познакомились, выяснилось, что у нас много общих знакомых – детдомовцев. Не знаю, ездил ли Коля в Некрасовку, которую старшее поколение спортсменов называло «Орловской Швейцарией», но мог там 

бывать, а если нет, то «монастырские» ездили на Мезенку. Там тоже со взгорка открывалась деревушка на берегу [13] реки, да атмосфера зимнего дня, и мягкие очертания леса вдали у горизонта и пролетающие птицы... Поэтому и выбор этой репродукции натюрморта, я думаю, не случаен. Благородная серо-серебристая гамма, высокая степень умения передать фактуру предмета: будь то медь кувшина, мягкость и ворсистость кистей, тусклые свинцовые тюбики из-под красок [14] и, конечно, фигуры охотников с собаками – темными силуэтами на светлом снегу...

Конечно, он, наверное, немного распылялся, потому что был лен во многих техниках: и в живописи, и в офорте, и в рисунке пером. До сих пор помню прекрасные рисунки обнаженных женских фигур, выполненные в технике красно-коричневой сангины, сочетающие и тончайшую растушевку, и мощные удары боковой поверхностью стержня по зернистой бумаге, оставляющие более темный и бархатистый след. Незадолго до его смерти я видел у него в мастерской пять или шесть женских портретов, выполненных в редчайшей и уникальнейшей теперь технике пастели, причем сделаны они были на наждачной бумаге. Меня поразила тогда их необычайная свежесть, яркость, насыщенность цвета. Юные, прекрасные лица легким румянцем, дышащие молодостью, здоровьем и красотой. Г, они теперь? Говорят, что Николай многое из созданного раздаривал. Мне трудно теперь [15] сделать какие-либо выводы об их ценности, но то давнее впечатление о встрече с прекрасным осталось.

Хотя Николай почти не выставлял работы, сделанные в тех акварели, но был большим мастером, причем совершенно уникальным. В методическом фонде института (я надеюсь) до сих пор хранятся его студенческие работы очень высокого уровня, сделанные методом лессировки, в отличие от «аля-прима», получившего сейчас наибольшее распространение. Помню, когда он помогал кому-либо или писал сам, то мог собрать с палитры какую-то грязь, и можно было видеть, как цвет, положенный на бумагу, вдруг как бы преображался, становился легким и прозрачным, и совершенно таки как надо. К преимуществу этого метода нужно отнести и то, что позволял очень хорошо передавать фактуру вещей: будь то светящиеся на закате теплые, почти красно-оранжевые стволы сосен Железнице, где у нас бывал пленэр, легкость и прозрачность воды в Орлике или фактура камня на «Дворянском гнезде». Причем акварели его славились строгостью цвета, были близки к натуре, отличались высокой степенью обобщения.

Не у каждого художника в наши дни можно встретить парный портрет родителей, наверное, сказывается и сложность задачи: в 

передаче характеров, портретного сходства, достоверности. Он сделал такой портрет, на котором изобразил дорогих ему людей в тиши квартиры, у окна, вроде бы совершенно не связанных друг с другом. Между ними нет никакого диалога: не звучат слова, не подчеркивают характер слов жесты. Мать, изображенная в профиль, чем-то неуловимым напоминающая известную актрису Нину Сазонову, на мгновенье прервала свой неторопливый ритм движений. Она как бы застыла, задумавшись [16]. И отца, сидящего у окна, спиной к свету, со свернутой газетой на коленях. Несмотря на видимость не связанности между собой, они спаяны очень крепко, как бывают связаны очень близкие и любящие друг друга люди, прожившие вместе целую [17] жизнь. «Они жили долго и счастливо и умерли в один день», – но это только у А. Грина в его блестящих романах - тройная степень человеческого счастья: долго, счастливо, да еще в один день, а в жизни так не получается. Вот и тут: сначала мать, потом отец, немного не доживший до своего 90-летия, а между ними Николай, — он трагически погиб [18] теплым летним вечером на безлюдной в этот час, центральной [19] улице города.

На днях я встретил одного нашего общего знакомого, и он спросил меня, где похоронен Николай. Я стал объяснять ему, что около невысокой кирпичной стены, которая выходит на улицу Лескова, туда, в сторону больницы «Семашко«, ближе к гаражам. «Не надо, – сказал он. – Я найду, в этом углу вся наша «Монастырка» лежит». И хотя с тех пор, как не стало мужского монастыря, выросло уже не одно поколение людей, а все равно так и осталось – «Монастырка».

Конечно, наши кладбища не чета столичным и здесь не бегают толпы зевак, чтобы увидеть ту или иную могилу, но знаменитыми людей делает молва, а она у нас сильно отстает от столичной. И все же, если Вы будете на Троицком кладбище, поклонитесь его могиле, где на камне написано: «Бородин Н.А. 1941-1992 гг.».

Леонид Николаевич Потапов

Опубликовано в книге Л.Н. Потапов. Орёл послевоенный. Статьи и выступления. Составление, вступительная статья, подготовка текста и примечания - Тюрин Г.А. Публикация Потапова Л.В. Художественный редактор Анохин А.Ю. - Орёл: Орловская детская школа изобразительных искусств и ремёсел. 2023. - 204 с.

15:07