Мастер "сурового стиля" (Иван Григорьевич Степанов)

Сотри случайные черты,
И ты увидишь - жизнь прекрасна

А. Блок

В начале 60-х годов ХХ-го века Орел был типичным провинциальным городом средней России, сильно пострадавшим во время Великой Отечественной войны, с населением 160 тысяч человек. Соответственно и Орловская организация Союза художников РСФС была немногочисленна и состояла из выпускников Харьковского художественного института и художественных училищ. Ее лидера братьям А.И. и Л.И. Курниковым, Г.В. Дышленко и В. А. Дудченко, закончившему еще перед войной Орловское художественное училищ – было от 42-х до 46-ти лет, но за плечами у них был фронт, ране г госпитали, семьи и уже почти взрослые старшие дети. Готовились в основном, к областным выставкам, участие в республиканских всесоюзных выставках было большим событием не только сред художников, но и в культурной жизни города. А состоявшиеся межобластные выставки в Пензе в 1948 году и в Воронеже в 1955 год (прообраз будущих зональных выставок) еще не имели той широт' и массовости, которые станут присущи впоследствии зональным вы ставкам. И когда в сентябре 1962 года в Орел приехали суриковцы И. Степанов и Р.В.Осипов, а также выпускник ВГИКа М.С. Хабленко график из Харькова О. Петров, жизнь в организации сразу оживилась – стала более разнообразной, а областные выставки более интересными и привлекательными, это был, как бы, приток свежей крови. Через год еще один столичный выпускник, на этот раз институт имени Репина, В.И.Борисов обосновался в Орле, и молодые ста той силой, с которой стали считаться не только на Орловщине, но и в столице. С приездом молодых изменился и педагогический подход к преподаванию. Это они – творческие художники, полные энергии! – пришли преподавать на худграф пединститута, и студенчески работы, в том числе и дипломные, стали отличаться и многообразием подхода к выбору темы, и колористическими решениями и были отмечены на выставках работ студентов художественно-графических факультетов. К этому времени начитают функционировать зональные выставки, которые по организации, по тщательной подготовке и по отбору работ окажут огромное влияние на областные организации. Они станут стимулом для художников, этаким маяком, к которому мастера на местах постоянно будут стремиться. И среди участников первых зональных и республиканских выставок одним из самых перспективных и талантливых назовут орловского живописца И.Г. Степанова...

Я вижу его теплой погожей осенью далекого теперь 1962 года, когда он приехал в Орел и ходил по институту: легкий, гибкий, худощавый, в модном вельветовом пиджаке цвета охры золотистой, и мы ждали: будет ли он вести занятия на нашем курсе. С тех лет Иван Григорьевич мало изменился. Он по-прежнему легок, только стала седой борода да длинные волосы собраны на затылке в пучок. Сорок два года его творчества неразрывно связаны с Орлом, в котором он прижился и который по-настоящему полюбил, но не только город, а его окрестности, и, читая в каталогах названия его работ, мы без труда узнаем известные орловские места, и названия их звучат для нас неповторимой музыкой.

Он родился в Витебске, как теперь бы сказали, в ближнем зарубежье, 6-го июля 1934 года, но семья в скором времени переехала на Урал, в город Артемовский. «Примерно, как наш Мценск», – говорит он о городе своего детства. У каждого творческого человека бывает в детстве тот, кто подвигнет на путь творчества, просто многие об этом забывают, но Иван Григорьевич через шестьдесят лет помнит своего школьного учителя Павла Яковлевича Якимца, родом из Феодосии, бывшего зека. Степанов говорит: «Я даже не знаю, как директор школы взял его на работу, не побоявшись, в то страшное время». Но Якимец был не просто учителем районного масштаба – он учился у самого И.И. Бродского, известного по портретам вождей, но мало кто знает его замечательные иллюзорные, прописанные до мелочей, пейзажи. Павел Яковлевич, увидев, что мальчишке, писавшему, как все, вдруг удалась серенькая, неказистая драпировка, старая и измятая, и особенно тени на ней, пригласил его заниматься в студии.

Несмотря на то, что семья была простой (отец кузнец, родом из старообрядцев, с образованием в четыре класса), родители мечтали о том, что Иван после школы поступит на физико-математический факультет в университет (были у него такие задатки, да и сейчас еще не растратил), но такова уж, наверное, его стезя, и после окончания школы он поступил в Свердловское художественное училище, в котором уже со второго семестра ощутил себя полноправным студентом. Отсюда и начнется его творческий путь. Здесь он почерпнет самые первые необходимые знания и почувствует неудержимую тягу ко всему, что связано с живописью.

После окончания училища с красным дипломом и направление для поступления в художественный институт Степанов поступает в один из самых престижных институтов – в Московский художественный институт имени Сурикова, в котором еще таились и жили традиции Училища живописи, ваяния и зодчества, известного по сравнению с Императорской Академией Художеств большей вольностью, раскованностью и отторжением от академизма с его библейскими сюжетами, непременной конкурсной картиной на религиозную тему, длительной подготовкой к работе и прочими особенностями. Кроме этого училище отличалось демократичностью, да и имена выпускников и преподавателей говорят сами за себя В. Перов, И. Прянишников, А. Саврасов, В. Поленов, К. Коровин, И Левитан – сколько великих в одном списке!

Приехал, как он говорит, посмотреть, присмотреться, попробовать себя, но втянулся, завелся на экзаменационной постановке и хотя среди абитуриентов было много людей взрослых, прошедших армию, да и просто имевших жизненный опыт по сравнению со вчерашним школяром Иваном Степановым, он поступил в институт и стал студентом, которому решением Президиума Академии Художеств на четвертом и пятом курсах была назначена именная стипендия имени В.И. Сурикова...

Время учебы в институте пришлось на конец 1950-х и начале 60-х годов. Теперь этот период нашей истории после смерти Сталина, с легкой руки И.Г. Эренбурга, мемуарами которого «Люди. Годы. Жизнь» зачитывалась студенческая молодежь, а художники особенно, там, где речь шла о зарубежных мастерах, мало известных в тот время в нашей стране: Модильяни, Тулуз-Лотреке, Ван Гоге, Пикассо, Леже, – стали называть «оттепелью», а современников «оттепели» – «шестидесятниками». Но не только зарубежные мастера были притягательны для молодых художников. Возвращались к зрителю и читателю С. Есенин, И. Бунин, К. Коровин, М. Врубель – имена, без которых немыслимо теперь русское искусство. И Иван Степанов в полной мере ощутил на себе это влияние. Новые фильмы, в том числе и зарубежные, другая жизнь, театральные премьеры, бесконечные споры об искусстве, знакомство, а потом и близкая дружба с. детьми известного советского книжного графика Н. Пискарева, а после смерти мастера работа над систематизацией его архива, ХХ-й съезд партии, – все это, несомненно, сказалось на становлении молодого художника и его творческом кредо. Сейчас он с большой благодарностью вспоминает своих институтских учителей В.Г. Цыплакова и Д.К. Мочальского, и о тех, у кого непосредственно не учился, но постоянно обращался к их творчеству – о С.В. Герасимове и А.А. Пластове.

О последнем он говорит с благоговением и считает его одной из самых больших величин в мировом искусстве. Как бы отдельной строкой стоит в его жизни отношение к творчеству П.П. Кончаловского: оно раскрылось неожиданно перед ним и вот уже на протяжении сорока с лишним лет является для него мерилом и примером в работе. Венцом институтской жизни стала дипломная картина «Уральцы», получившая не только высокую оценку ГЭКа (государственной экзаменационной комиссии), но и отмеченная на Всесоюзной выставке дипломных работ художественных вузов 1962-63-го годов. Кроме этого она еще и репродуцировалась в журнале «Огонек», что было по тем временам неслыханной наградой для молодого художника...

Как-то разговор зашел о Г.В. Дышленко, бывшем в начале 1960-х председателем Орловской организации Союза художников, и я спросил у Ивана Григорьевича, как он к нему относится, на что Степанов сказал: «Георгий Васильевич – он как отец родной». Это Георгий Васильевич – его «крестный отец» – приезжал в Москву и пригласил или сосватал Степанова на работу в Орел. Наверное, он мог бы поехать и в другое место, благо предложения были, но он выбрал Орел, да еще и существовало негласное постановление правительства о распределении художественных кадров по провинции для укрепления последней. С тех пор Орел стал для Степанова Родиной, где он прожил большую часть своей жизни...

Авторитет суриковского вуза был для нас, студентов- третьекурсников, непререкаем. И хотя разница в годах между им и нами была невелика, он сразу покорил нас своей доступностью и простотой, образованностью – ведь он не терял время в Москве, ходил на театральные премьеры, слушал симфоническую и оперную музыку, знал исполнителей, особенности их мастерства, долго мог говорить о творческой манере таких известных мастеров, как. Ф. Шаляпин, Б. Христов, Н. Гяуров; собирал записи, словом был знатоком, но в нем не было столичного пижонства и снобизма. На занятиях ста появился к мольберту и на наших глазах начиналось священнодейство. Он прописывал жидко тени, местами просто протирал, потом пастозно, густо брал свет, укладывал его характерными мазками, будто скульптор мял податливую глину. Отходил и смотрел прищурясь, домешивал краску сразу на холсте, делая тон более теплым или усиливал его. За два-три урока на холсте возникал натурщик, да не просто натурщик, – человек. И сейчас, сорок лет спустя, если покопаться в методическом фонде худграфа, можно без труда узнать его руку, будь то незначительные правки или полностью написанные им постановки. Он постоянно использовал те краски, которых мы по незнанию боялись: кость жженую, охры, умбры, марс коричневый, – и они ложились у него на холст плотно, весомо и, как говорят художники, – по месту, никогда не повышал голос, не обзывал нас бездарями и неумеха всегда старался не только использовать известный принцип «де как я », но и довольно обстоятельно рассказать, почему нужно де так, а не иначе. И мы слушали его с благоговением, не только пота что он был хорошим рассказчиком, – была и другая причина, наряду с множеством лекций по разным предметам, нам никто не читал лекции по теории искусства, и знаний катастрофически не хватало. Правда, мы не всегда понимали то, что он хочет сказать – сказывалась разница и в образовании, а главное, у нас не было за плечами той школы и того объема работ, которые были у него.

Сорок лет назад в Орле еще много было от дореволюционного, купеческого, провинциального. Полутора- и двухэтажные с кирпичными арочками во дворы, каменные или же низ каменный, а верх деревянный. Даже на одной из центральных улиц – Комсомольской, там, где теперь магазины «Чайка» и «Москва», общежитие университета, такие дома были типичными; и он, жаждавший писать, писал эти улочки и переулки, дома и домики с крылечками и ставнями. Мне посчастливилось, испросив у него разрешения, стоять у него за спиной не в мастерской, а именно на улице, когда на фабричном картоне возникало то, мимо чего мы ходили всю жизнь и никогда, не думали, что этот мотив можно написать. Он прописывал, где темные заборы и подворотни, легкими мазками трогал небо меж корявых черных сучьев, нетронутым картоном оставлял снег, иногда, не добившись нужного тона, домешивал краску уже на картоне, создавалось впечатление, что насколько это легко и просто стоять на оживленной улице и безмятежно писать. На самом деле за этой кажущейся легкостью таились годы штудий, побед и разочаровав годы труда. Один из сохранившихся этюдов он достал на днях с полки, и я увидел зимний снег и старые дома на углу улиц Комсомольской и  МОПРа. Сейчас он сожалеет, что этюдов тех лет почти не осталось, жизнь брала свое, ведь первое время он жил в общежитии на улице Горького, и быт тех лет комфортом не отличался...

Нам, его студентам, наверное, ближе его первые картины потому, что рождались на наших глазах. Тогда модны были дни открытых дверей, и мы видели, как создавались и «Семья», и «Рабочий день окончен», и «Конструкторы». И когда я смотрю на семью тракториста, то в женщине сразу узнаю нашу однокурсницу Юльку Набродов, но смотрит она на зрителя глазами Нины Николаевны – жены Ивана Григорьевича. В картине «После смены» на мотоцикле сидит Валера Колодко, а среди идущих со смены рабочих постоянный наш натурщик Дмитрий Емельянович Сорин...

Первые его картины были хорошо встречены и публикой, и критикой, в том числе и московской. За ним прочно закрепилась слава живописца. Ему с первых лет творческой работы удалось выработать свой метод выполнения жанровой картины, когда работа над эскизом сведена к минимуму. Он не делал картона – подготовительного рисунка в натуральную величину, со всеми мельчайшими подробностями. «А то потом, когда переведешь с картона на холст, все как будто раскрашиваешь по готовому, а это живопись – она требует свободы и отсутствия рамок», – так говорит он сейчас.

Когда я спрашиваю у него, почему он выбирает тот или иной сюжет и чем при этом руководствуется, он отвечает: «Все мы родом из детства», – имея в виду и довоенное, с его бедным и скудным бытом, и то, что продолжалось еще и после войны ой, как долго! Наверное, это детство настолько прочно сидит в нас, что не дает выбраться из этого круга. Именно поэтому героями произведений Степанова (речь идет о станковой картине) становятся люди труда – рабочие, идущие со смены и темными силуэтами перекрывающие закатное небо. Уставший за день тракторист, в грубой коричневой куртке, за ужином в кругу семьи, наконец, ощутивший долгожданный покой; молодые девчонки в закатанных до колен трико, с флягами молока на молочной ферме; пилот авиаотряда в форменной фуражке и куртке с эмблемой, но в баскетбольных кедах. Кому-то, может, и не нравятся герои его произведений, но в полотнах Ивана Григорьевича нет героев соц. труда, знаменитых председателей-орденоносцев, партийных руководителей; народ-то у него простой – вечный и постоянный труженик; для него земля – и мать, и жена, и дочь, которая подрастет и превратится в прекрасную женщину. Живопись плотная, весомая, осязаемая. Как-то орловский художник В.З. Симаков сказал: «Уработанная», – в самом хорошем смысле этого слова – без «сырых» мест, провалов, без незаконченных кусков. Все вылеплено, выявлено, освещено, пронизано светом. Мазок мощный, перетекающий один в другой, хорошо передающий фактуру тяжелого осеннего неба с оттенками свинца, нарядные желто-оранжевые кроны кленов, мерцающий свет уже холодной сентябрьской воды, коричневой, как свежая корка ржаного хлеба, вспаханной земли-кормилицы, а по бороздам черные, будто угольные, птицы, собирающиеся в стаи... Густо-малиновое, освещенное заходящим солнцем, огромное облако как символ летнего тепла или нежнейших свет ольховых сережек...

В начале 60-х, как бы в пику лощеным парадным портретам и картинам, появляется большое количество произведений, героем которых становится обычный человек труда. Возникают целые направления, одно из самых известных получило название «сурового стиля», и отцами его были братья Никоновы, Смолины, В. Попков и В.Иванов. «И я какое-то время находился под влиянием этого стиля, быстро понял, что это не мое. Вроде бы и по выбору сюжета мы были близки, но они сформировались как столичная группа, да и сами скоро отошли от данного стиля», – подводит итог Степанов.

«Я бы назвал все это вещами моей матери», – говорит Иван Григорьевич о своих бесконечных и прекрасных натюрмортах, а вообще его смело можно назвать «деревенщиком», как назвали во второй половине ХХ века писателей, постоянно изображавших деревню. И тематика его произведений тесно связана с деревней, но если всмотреться в натюрморты, то можно увидеть и городскую окраину, и ту русского быта, которая, несмотря на все блага цивилизации, никак от нас не уйдет. В его натюрмортах не видно каких-то новаций в образе деревни. Предметы эти, будь то самовар, примус, валек или ковш для воды, старая, цветная, много раз стираная занавеска в красный полинялый цветочек, сине-красные связки горького перца, чеснок, заплетенный в косицы и лежащий на столе отдельными головками, баранки на шпагатике, красные полосатые яблоки, – все эти предметы принадлежат не только деревне, скорее это какая-то обобщенная концентрация русской жизни, русского духа, которая, я надеюсь, не уйдет никогда. «Там русский дух, там Русью пахнет».

Сейчас у нас много людей, провозгласивших себя патриотами (еще недавно они были интернационалистами), только сказать кроме лозунгов нечего. Иван Григорьевич Степанов, в отличие от них, знает, любит, чтит и изображает нашу землю, нашу центральную Россию, хотя бывал и в других краях, в том числе и на международных пленэрах в Болгарии и ГДР, а краше Родины места не нашел.

С детских лет, привыкнув работать с натуры, Иван Григорьевич огромное значение придает этюду. Считает, что к этюду нужно обращаться постоянно – это и учеба, и проверка по натуре своих сил и возможностей, и постоянная и нерасторжимая связь с природой тренировка глаза и руки. Хороший этюд – это праздник души, когда художник говорит с природой на равных, будто ведет разговор самим Господом Богом.

Не секрет, что в последнее время многие художники, опираясь на достижения современной техники, пишут пейзажи с фотографий и слайдов, не утруждая себя утомительной работой, да и кому охота идти писать в холодный и ветреный зимний день. Степанов считает, что картина не может быть написана без этюдов, без той жизненной правды, которую можно почерпнуть только у природы, да и сам процесс: выбор натуры, бег кисти по чистому картону или холсту, удовольствие от встречи с облюбованным местом, о встрече с которым так долго мечтал. Часто художник летом говорит: «Вот выпадет первый снег», – ...и ждет с нетерпением этого первого, необыкновенно чистого зимнего дня. Иногда этюд, задуманный как подспорье для работы, вдруг получается прекрасным и законченным и начинает жить своей собственной жизнью, он как бы вырастает до картины, и зрители на выставках говорят: «Понравились картины, где есть и высокая концентрация мысли и мастерства, но больше всего понравились этюды – они настолько искренни и чисты, что даже уходить не хочется».

У него за плечами большое количество выставок, наград, дипломов и благодарностей, а также прекрасных отзывов о своем творчестве, начиная с первой своей жанровой картины, о которой с похвалой отозвались известнейший мастера тех лет: С. Ткачев, который не раз еще будет возвращаться к творчеству И. Степанова; и очень популярный в то время в художественной среде В. Загонек – его работы репродуцировались тогда во всех художественных и не художественных журналах. Иван Григорьевич сейчас, хотя прошло много лет, считает их отзывы о своих первых работах очень лестными. О нем писали столичные искусствоведы Т. Нордштейн и В.Курган, кандидаты искусствоведения И.А. Круглый и Т.А. Рымшина, искусствоведы И.И. Борисова, Ю.А. Арбузов, С.С. Киселева, освещавшие орловские выставки. Весной 1989 года он открыл свою персональную выставку в Москве. На ней было представлено свыше 100 работ. Художнику, живущему в провинции, наверное, трудно поразить чем-либо изысканного и искушенного, а порой и суетливого московского зрителя, но так как глас народа всегда можно прочитать в книге отзывов, то приведем некоторые из них: «Дорогой Иван Григорьевич! Преклоняю голову перед Вашими работами. Вы достойны этого. Ваша живопись дает людям радость, силы, большой заряд бодрости...» «Дорогой Иван Григорьевич! Ваша выставка наполняет людей чувством национальной гордости, доброты, участия к природе и людям, а это основа сегодняшних перемен». И даже такие: «Иван Григорьевич! Вы, наверное, самый лучший художник нашего времени, нашей страны...» И человеческая благодарность практически во всех отзывах за то, что русский, за то, что певец нашей средне-русской природы, за живопись и за удовольствие от встречи с прекрасным...

Поражает его многоплановость, всеядность что ли: картина, портрет, пейзаж, натюрморт, – последний значительно чаще после начала 1990-х годов, но это объяснимо – ибо жанровая картина требует материальной поддержки, а главное, в не устоявшейся общественной жизни не просто найти новые идеалы, востребованность идей, концепций и сюжетов. За последние пятнадцать лет общество значительно изменилось, изменилась и культура и отношение к ней и, естестве- работа над картиной, пусть и подсознательно, откладывается завтра. Перед художником стоит вопрос, что декларировать, к чему стремиться, что провозглашать, когда часть духовных ценностей безвозвратно утеряна и многие так называемые произведения пишутся не по воле сердца, а просто для того, чтобы сохранить хоть какой-то достойный уровень жизни. В этой непростой обстановке Иван Григорьевич Степанов остается верен своим идеалам высокой или, как теперь стало модным говорить, штучной живописи, и, наоборот, работы последних лет убеждают зрителя в том, что Мастер ищет постоянно новые пути и прибавляет из года в год в погоне за недосягаемым совершенством. Если сравнить его ранние работы и нынешние, то не вооруженным глазом видно, что палитра его значительно посветлела. Гораздо легче и прозрачнее стали тени, а живопись, всегда мощная и весомая, приобрела новые, подкупающие качества. Отличительной особенностью его теперешнего уровня стало и то, что разница между светом и тенью в его произведениях стала значительно меньше, значит, большую роль стали играть нюансы. Так как натюрморты его- постановочны, т.е. поставлены в мастерской, то пишет он их долго, порой откладывая и вновь возвращаясь. Многие из них до сих пор не подписаны на лицевой стороне, а только на обратной. Он говорит, что надеется еще поработать над ними. К особенностям его творчества следует отнести и отношение к А.С. Пушкину, к которому он постоянно возвращается, но возвращение это состоит не в перечитывании известных произведений, а в том, как Александр Сергеевич с необыкновенной легкостью, отбрасывая какие-то детали или, наоборот, скрупулезно выписывая их, мог создавать такие всеобъемлющи образы, наделенные, с одной стороны, необыкновенной простотой, а с другой, – несказанной глубиной и величайшим интеллектом. «Нужно создавать образ, а не цвет и объем, а образ всегда ускользает – поэтому и труден», – такова нынешняя позиция И.Г. Степанова.

Рассматривая его творческий путь, нельзя не остановиться; пейзажах – ведь действие в большинстве его жанровых полотен разворачивается на природе, и во многих из них пейзаж не просто фон, а глубоко прочувствованное пространство, наделенное и до боли щемящим чувством узнавания, и состоянием атмосферы, ностальгической мелодией всего того, что принято называть русским пейзажем. Недаром зрителей на выставках посещает редкое теперь чувство гордости за державу, за то, что, несмотря на отсутствие гор, каньонов и водопадов, природа наша неподражаема и прекрасна. На выставках последних лет можно встретить много красиво замешанных полотен, иногда художникам удается и состояние, но подняться до обобщения, постоянно стремиться к эпичности в изображении природы так, как это удается И.Г. Степанову, дано не многим. И по выбору мотива, и по передаче состояния природы, и по уровню живописного мастерства – его пейзажи можно смело отнести к классике русской живописной школы. Можно, перефразируя Н.С. Лескова, сказать: Поставлен на службу Родине». И лучшие его произведения – это не только образцы прекрасной живописи, но и большой пласт в нашей орловской культуре, известной далеко за пределами наших мест.

Если говорить о его увлечениях и «отдушинах», куда он уходит, чтобы отдохнуть от живописи, то это мир радиодеталей и схем, мир приемников и магнитофонов, не зря родители видели его инженером или математиком. Я помню, как морозными зимними воскресеньями его можно было увидеть на знаменитой Щепной площади на барахолке, и ребята, которые там стояли с радиодеталями, как говорят в Одессе, держали его за своего — он был образован и в этой области и говорил с ними на профессиональном, тарабарском для меня языке.

В 1969 году он ушел из института, чтобы полностью перейти на творческую работу, несмотря на уговоры Г.М. Михалева – ректора института тех лет, и вернулся только в 1991 году, так что, несмотря на большой перерыв, у него уже двадцать лет педагогического стажа. За эти годы Иван Григорьевич воспитал немало учеников, среди них заслуженный художник РСФСР В. Леонов и заслуженный учитель РСФСР А. Егоренков, члены Союза художников России: М. Шураев, О. Иванова, А. Поплавный, В. Векшин, В. Ефимов, Н.Г. Антипов, Г. Ростовский, известный российский художник Н. Зайцев и автор этих строк, известные педагоги, живописцы и графики, которые помнят уроки замечательного педагога Ивана Григорьевича Степанова, ученики прямые и косвенные, учившиеся живописи на его произведениях.

О планах он говорить не стал, боясь сглазить, но по некоторым деталям можно понять, что мечтает написать жанровую картину, к которой не обращался достаточно давно. И не только мечтает, – работа ведется уже достаточно давно на уровне рабочих эскизов, но приоткрывать тайну... И вообще загадывать... Я помню лет двадцать назад, он как-то сказал: «Ляльку хочу написать». Лялька – его дочь Лариса, тогда школьница, была удивительно симпатичной девочкой, и я сразу представил ее портрет... Но время прошло, и она теперь никакая не Лялька, а Лариса Ивановна, взрослая женщина, и у нее самой уже давно двое своих лялек, и живет она в соседнем государстве Беларуси, откуда родом ее бабушка по отцу...

Говоря о творчестве, нужно сказать, что с точки зрения признания, званий и наград, то все у Ивана Григорьевича благополучно Он действительный член Петровской академии наук и искусств, заслуженный художник РСФСР, известный педагог, профессор заведующий кафедрой живописи Орловского государственного университета. Его работы не только в областных музеях, но и в части коллекциях Англии и Болгарии, две – в зале современной живописи в музее Оксфорда, две – «Облако» и «Натюрморт с орловской сливой» – в Государственной Третьяковской галерее. Он награжден дипломами и грамотами Министерства культуры, Союзом художников РСФСР и СССР, Академии художеств и Советом Министров РСФСР, а также медалью «За трудовую доблесть». И как бы относились к его творчеству поклонники и недоброжелатели, все они сходятся в одном: Иван Григорьевич Степанов – прекрасный живописец, Мастер, и этим сказано все.

70 лет – это хороший возраст, если человек не болен. Это возраст мудрости. Иван Григорьевич достиг этого порога полный сил творческих замыслов. Мудрость, кроме всего прочего, подразумевает отказ, прежде всего, от суеты, всего житейского и наносного. Она требует от Мастера создания всеобъемлющего образа. Путь этот труден и тернист, и хочется пожелать Ивану Григорьевичу Степанову – замечательному русскому живописцу – всяческих успехов и благоденствия во всем.

Леонид Николаевич Потапов

Опубликовано в книге Л.Н. Потапов. Орёл послевоенный. Статьи и выступления. Составление, вступительная статья, подготовка текста и примечания - Тюрин Г.А. Публикация Потапова Л.В. Художественный редактор Анохин А.Ю. - Орёл: Орловская детская школа изобразительных искусств и ремёсел. 2023. - 204 с.

Иван Григорьевич Степанов

Фотографии картин можно посмотреть в «Альбоме художника Степанова  И. Г.»

13:51